ДУНЯ. Что, барыня?

АНЕТА. Дуня, помнишь — тебя лихорадило? Я тебе травки заваривала? У тебя не осталось?

ДУНЯ. А погляжу!

Она выскочила.

ПЕТРОВ. Что там граф толковал про поветрие? Поветрие же где-то подхватить надобро, а я все во дворце или дома, во дворце или дома…

АНЕТА. Дуня, Дуня, воды вскипяти!

ПЕТРОВ. Как у тебя жарко, голубушка Анета, мне лицо словно огнем опалило…

И откинулся на спинку креслица, голова свесилась набок. Тут же вошла Дуня с подносом, на котором стоял кувшин оршада и стаканы.

ДУНЯ. Ахти мне, сознания лишился…

АНЕТА. Господи Боже мой, да что ж это за напасть?! Дура Лизка, заварила кашу, мне расхлебывать!

Хлопая по щекам, она пыталась привести гостя в чувство.

ДУНЯ. Ох, барыня, это поветрие такое гуляет! У соседей, у Шварцев, ребеночек так-то за сутки сгорел. Да не жмитесь вы к нему! Неровен час, подцепите заразу!

АНЕТА. Так то — ребеночек…

Вняв гласу рассудка, она отошла. И обе, хозяйка и горничная, от страха прижавшись друг к дружке, издали смотрели на полковника Петрова, уже не зная, что предпринять.

ПЕТРОВ. Аксюша…

ДУНЯ. Что это он?

АНЕТА. Жену зовет… Дуня, как же нам с ним быть?

ДУНЯ. Погодите, барыня, настой сделаю, напоим. Придет в себя, по лестнице сведем, извозчика кликнем и домой отправим. Больно он вам тут нужен! А извозчику скажем — напился барин в стельку, чтобы не испугался.

АНЕТА. Не может же быть, чтобы он умер! Не может быть, Господи, не может этого быть! Дура Лизка, нашла время проказы затевать!